Книга · нарицаемая · Паноптиконъ · сиречь · Всѣпозорище

Византиямъ есть обычаи витати въ корчмѣхъ, домы же своя оставляти странным, жонамъ же имъ прелюбы творящимъ. Егда же приступиша врази неции ко граду, царь их Леонидисъ видяй яко имъ стенъ остати и къ кабаку прилепитися повеле яко до въздвигнутъ чары на стенѣхъ. Менандръ же рече о сихъ яко и гости нудятъ во всю ночь вино пити и тако въ бражниковъ сихъ обращаютъ.

Онориуш, цесарь можный въ Римѣ пановалъ, которому визигове нападщи великую шкоду чинили были. И призвалъ нѣкоего мистра егоже просилъ глаголячи чтобъ учинил призвати Алеѯандра короля велеможного чернокнижною наукою. Онъ же мистр имелъ собе единого болярина неприязненна которого умыслилъ да иматъ загубити. И облекшися кощуннымъ образомъ явилъси яко есть Алеѯсандра цесаря тень. Онориш [sic!] онаго вопрошалъ глаголачи: "Царю Алеѯандре, таковая ми печаль прилучилась, что велми досажають ми визигове, которыхъ не вѣмъ како отжену". Чернокнижникъ же реклъ: "Онориуше преславныи, имашь нѣкого собѣ ближнего болярина, которого аще не изволишь чтобъ повешенъ был, то тебѣ быти разбиту". Онориушь же отповедалъ: "Сие сътворити имамъ охотно" и абие велелѣлъ [sic!] сего прежреченного болярина на шибалицѣ повесить, але паки отъ визигъ уязвленъ былъ. И паки велел призвати Алеѯандра и реклъ к нему глаголя : "Царю Алеѯсандре, сътворилъ есмь все повеленная, а велми теснятъ ми визигове". Алеѯсандръ же отповедалъ: "Аще ли створиши щиты рыцеремъ своимъ чистаго золота, удобно темъ победу обрести имашь". Онориушь посмыслилъ себе, яко целаго золото щиты зѣло дражаишие суть, довлеетъ имъ и позолочаныхъ, и убили были онаго визигове и король ихъ взялъ главу его и во лбѣ его сделал былъ чашу оковаючи лобъ его и пилъ изъ нее. Выклад обычайный Наимилѣйшая братие, цесарь тотъ есть человекъ которого диаволъ сииречь мистръ примушивает на всякое злое дело которому человек есть зѣло схильный, Алеѯандрь же цесарь есть яко образъ нашеи церкви которая учитъ да бы делалъ всякое благопотребное, и который человекъ ей непослушливый катуется визигами которые суть бѣсове, а когда умретъ, то въ адъ затягнутъ

Бысть мужь праведенъ зѣло именемъ Домiанъ иже бѣ епископъ всея бебринския земли. Властетелѣмъ же тоя земли бысть Фазал-ханъ прѣбезаконныи. Тои же по диаволову наушению помысли собѣ да иматъ погубити хрестьянъ иже бысть сему в царьствѣ. И тако призва Домiана пречестнаго, и латынского попа бесерменского и рече к нимъ глаголя: "Бѣ въ палатехъ наших ротникъ здроло остропенто велми прѣчюден; ныне же грѣхъ наших ради изъсохнулъ есть и о семъ величество наше зѣло оскорбиша. Азъ убо хощу ныне изъпытати кiя есть вѣра прямая. Егоже отъ вы умолитъ господа Бога да отъключитъ ротъникъ сеи имам познати яко есть вѣра его правая, инѣхъ же хощу смерти лютей предати зане еретици суть." Они же рекоша: "Дай ны, хане Фазалю, до семова же дни сроку". И бысть тако. ( ... )

Бысть единъ бражникъ иже все имение свое расточа токмо питиа пианственного ради. И сѣмужъ пианице бысть в храмине мышь иже зѣло ему досажаша и все къ пропитанию потребная снѣдаша. И бражникъ сей в печали велицѣ бысть и недоумеваша яко да избудеть сию несносную мышь. И тако помысли собѣ да соберетъ чады и домочадцы и учнутъ в гусли играть и въ тимпани и тонци водить и симъ мышь изъженутъ. И тако створиша, мимоидущу же единому чернецу онже слыша яко есть шумъ велий въ храминѣ и вопроша чесо ради сицевое кощунное шумление. Бражникъ же отвеща яко мыши избавления ради. Чернець же въпроси: Какова есть сiя? Бражникъ же рече де зловидна, чърмна да и въ локоть. Чернець же рече: Се бѣсъ есть иже иматъ мучить тя покаместъ не отъстанеши пития неумеренного твоего. Пианица же рече: Милъ человече, самъ язъ вемъ яко грѣшенъ сыи и житие мое неправедно есть и небогоугодно, но бы ты помогъ ми изъбыти напасть сию и азъ богъ дастъ имамъ ся отлучити от таковаго злаго пития. Чернець же вниде в храмину бражникову зрящи великую некую кохопутину юже онъ имелъ в доме своемъ и повеле да изънесутъ сию кохопутину исъ полаты вонъ. Бражникъ же отвеща: Никакожъ возможемъ сего сътворити, тяжести ея и немощи нашей дѣля. Чернець же рече: Аще ли хощеши улучити отъ мыши изъбавление, сътвори сицево. Бражникъ же съ чады и домочадцы потягше и помале изнесоша ю во дворъ. И малу времени прошедшу, на куроглашение явися мышь прежреченная и уча рискати кохопутину и не обрящетъ. И чернець окропи ю водою святою и молитву сътвори и тако бѣса изъгнаша. Бражникъ же поиде къ образу пречистой богоматери и обетъ вдаде и боле отънюдь не пияша.

Единъ вранъ видяи гусы иже на ужески страны летети имаша ихже вопроси камо летети имъ. Сiи же отвеща де летимо въ Еюпицкы отокы. Вранъ же рекше: Азъ хощу купно съ вами летети. Онi же рече: ужескихъ странъ путь да и въ тысящу поприщ, тѣбѣ же малу сущу и невелисилну тамо достигнути невместимо. Вранъ же отвеща: Азъ есмь великъ хонкиарь, всимъ птицамъ наасарь, имамъ долетети. Гусеви же рече: Добро ти. И пролетевшимъ имъ мало поприщъ, вопрошаша и видя яко не велми борзо летить аще ли притомилъ си. Вранъ же рече: Азъ есмь великъ хинкиарь, всимъ птицамъ насарь, хощу долетети. И паки пролетевшимъ имъ сто поприщ гуси къ нему рече, зрящи и едва крылеми машуща, да не иматъ летети дале. Вранъ же паки отвеща яко прежреченное. И паки пролетеша даже и пять сотъ поприщь и еле возможетъ вранъ летети, и паки къ нему гуси приступиша молящи да не губитъ животъ свои неизъреченнои гордыни своя ради. Вранъ же паки реклъ: Азъ есмъ великои хикиарь, всимъ птицемъ государь, азъ имамъ долетети. И пролетевъшимъ имъ тысящу поприщ и достигшимъ до отокъ до Еюпецкъ и не обретоша врана и зѣло о семъ скорбиша яко погыбнулъ быхъ напрасно. И малу времени прошедшу узреша и летяща и яко крошивецъ на зѣмлю падшу, немочи великои ради. И рече вранъ: Азъ есмь воистинне великои хинкарь и насарь, достигло есть величие мое и до Еюпецкы отокы, рази есть къто отъ птиць мнѣ подобенъ. И абie коркодилъ змеи налезе на нь и изъяде. Сицево же грѣхъ смертои гордыни наказуемо да и по смерти въ адъ внидетъ.

Единъ старець фрязинъ пояша жѣну младу и лепу зѣло юже вельми учаша яко есть праведное житiе, она же паче о лепости телесней пече си, неже о хрестьянскомъ благолепii. И въ единъ отъ дней узреша сiя жена единаго уношу и возгореша си похотiю, и зѣло бысть печална, недоумея яко да сътворитъ грѣхъ любострастной, зане весьма бысть брегома отъ мужа своего. Пришедъ же балъверъ единъ и уведавъ причину горести ея реклъ: "Се есть нетрудно сътворити". И тако прииде къ сему прежреченному уноши емуже все по ряду росъсказа, онже вельми радовахуси. И постризе браду его и облече кощуннымъ образомъ в ризи женскiя, и тако прииде в домъ онаго старьца, жена же и зряща рекше къ мужу: "Оле радость намъ. Се убо есть сестрина ми съ неи же вельми бысть нам дружьба велика егда былѣ есма младѣ отроковицѣ. И старець онъ вельми возрадоваша си, зрящи яко жена его печаль отъринуша въ коеи пребывала бысть. И бысть имъ трапеза, старець же вопроша: "Что ти есть за печаль, зане гласъ имаши хрипокъ, яко девицамъ не пристало?" Уноша же рече: "Третьего дни пела есмь въ церквѣ и сицево потягнула есмь аже и до сего дни въ горле боленiе". Старець же зело и похвалиша за сицевое къ верѣ раденiе. И постелиша имъ купно и предаша си они блуду даже до утра, мужу неведущу сущу. И въсташа жена да отдастъ приказание некое рабамъ своимъ, уноше же спящу, зане вельми утомилъ си бысть от блуднаго действия. И вниде мамка и узре и спяща онъже розъметавъ си и удъ срамнои яви. Онаже поиде борзо къ мужу и рече яко видела бысть. Мужъ зѣл оскорбиша, повеле сего уношу пояти и драти и безщадно аже едва живъ пребыхъ и купно жену съ нимъ. Выкладъ повѣсти сеи есть яко же речено есть Моисееви, "Постризало да не взыдетъ на браду вашу, се бо мѣрзость есть предъ богомъ". Воистинне аще бы брадобритiя твориша, никако жъ возможемъ мужескъ полъ и женескъ розъличати, видевъ же безъ брады лице не вемы что сiе есть мужъ ли жена в мужеско одеянiе богопротивно облекъшиси. И сицево великой грѣхъ отъ сего происътещи возможетъ.

Единъ бѣсъ приимше образъ жабии сѣдеша близъ некоего пути и уношемъ мимоидущимъ рекше аще ли имѫтъ и лобъзати обратити си ему дѣвою и всяко имъ блудодеания творити. Уноши же похотию иже снѣдаеми мерзостное сiе твориша, бѣсъ же точию стать женску приимаша и блѫдъ творящимъ имъ ониже яствы пития ниже сна не вкушаша, кто суть позабыша и тако погыбнути имали бысть, и в вадъ ввергнути. И толико злаго твориша сеи бѣсъ никомуже возможно бысть и одолети, и бысть уныние во всемъ томъ крае. И единъ дровосѣкъ шедъ симъ пѫтемъ идеже бѣсъ обретахъ ся и узревъ и тако рекъ: Дровосѣче, еси мужъ неженатои, но аще ли имашь ми лобзание творити, имамъ ти женою быти якоже и салтанъ тѫръскои собѣ не иматъ. Дровосѣкъ же, ничесо не рекши, поя сию жабѫ да и съхова запазѫшно. И по малу времени бѣcъ паки рекши: Дровосече, аще ли имашь ми лобзати, хощемъ творити плотную любовь. Дровосѣкъ же онъ не отвеща ничесо. И паки бесъ къ нему рекше, зрящи яко погыбнѫти ему: Дровосѣче, пусти мя безопасно, и азъ тя сътворю боляринъ великъ. Дровосѣкъ же и въ сеи разъ ни слова не реклъ. И паки бѣсъ вопроша: Дровосѣче, в чемъ есть тобѣ нужа, все имамъ изъполнити, токмо пусти мя безопастно. Дровосѣкъ же рече: Дровосѣкъ есмь и рубление дровъ есть ми веселiе, ни плотная любовь ниже боляръство не суть ми потребни, но азъ имамъ тя нести идеже працуемъ да бысть намъ увеселение яко жаба чловечьскимъ языкъмъ глаголати иматъ. И сицево изъбавлены бысть насѣлници отъ несносънаго сѣго бѣса. Выкладъ повести сеи: плотное естество кто трудъмъ усмиряетъ, бѣcомъ победитель всѣгда си являетъ.

Глаголема, яко есть страна идеже токмо три месяца есть лѣту, а обаче зима.А зиме дни кратки зѣло, а егда взоиде солнце, абие заиде. а три месяцы темно. А живутъ в сеи странѣ люди иже нарицаеми тули, а языкъ свои, а иныхъ языкъ не розумеютъ, а никуды отъ своея страны не ходять. А ростъ имутъ малъ, а глави велици зѣло, носъ топъкъ. А тело имутъ не бело, чърмно, власы черни, а очеса невелици. А витаютъ в избѣхъ снѣжныхъ ихъже творятъ сицево: изъ снегу имутъ кырпичи и тако сложатъ избу яко печь а входъ устроятъ яко трубу. А егда зима, то снегомъ занесетъ и зѣло тепло бываетъ. А ядятъ тули медведину, и вълчину, и оленину, и бобровину, и хвостъ бобровъ и всяку пакость.А рыбу ловять крючьеми и сетями, а зверя бьютъ луками да копьями, а зелья не знаютъ. А ядятъ яко звѣри, а льна и пеньки не знаютъ. А одежа у нихъ вся кожана, а железа не знаютъ. А копья творятъ из кости, а ядятъ жиръ зверинои да рыбнои. А есть имъ обычаи срамнои: аще ли кто иматъ жену, и егда лучитъся прити страннику а с ним жена спитъ. А мужи и жонки вси имутъ одежу едину, а жонкамъ сапоги зѣло широки, а егда поидетъ изъ дома в нихъ же робятъ кладутъ и тако ходятъ семо и овамо. А зиме три месяца темно, солнца нет, а летомъ солнце не заходитъ.