Книга · нарицаемая · Паноптиконъ · сиречь · Всѣпозорище

Бысть мужь праведенъ зѣло именемъ Домiанъ иже бѣ епископъ всея бебринския земли. Властетелѣмъ же тоя земли бысть Фазал-ханъ прѣбезаконныи. Тои же по диаволову наушению помысли собѣ да иматъ погубити хрестьянъ иже бысть сему в царьствѣ. И тако призва Домiана пречестнаго, и латынского попа бесерменского и рече к нимъ глаголя: "Бѣ въ палатехъ наших ротникъ здроло остропенто велми прѣчюден; ныне же грѣхъ наших ради изъсохнулъ есть и о семъ величество наше зѣло оскорбиша. Азъ убо хощу ныне изъпытати кiя есть вѣра прямая. Егоже отъ вы умолитъ господа Бога да отъключитъ ротъникъ сеи имам познати яко есть вѣра его правая, инѣхъ же хощу смерти лютей предати зане еретици суть." Они же рекоша: "Дай ны, хане Фазалю, до семова же дни сроку". И бысть тако. ( ... )

Бысть единъ бражникъ иже все имение свое расточа токмо питиа пианственного ради. И сѣмужъ пианице бысть в храмине мышь иже зѣло ему досажаша и все къ пропитанию потребная снѣдаша. И бражникъ сей в печали велицѣ бысть и недоумеваша яко да избудеть сию несносную мышь. И тако помысли собѣ да соберетъ чады и домочадцы и учнутъ в гусли играть и въ тимпани и тонци водить и симъ мышь изъженутъ. И тако створиша, мимоидущу же единому чернецу онже слыша яко есть шумъ велий въ храминѣ и вопроша чесо ради сицевое кощунное шумление. Бражникъ же отвеща яко мыши избавления ради. Чернець же въпроси: Какова есть сiя? Бражникъ же рече де зловидна, чърмна да и въ локоть. Чернець же рече: Се бѣсъ есть иже иматъ мучить тя покаместъ не отъстанеши пития неумеренного твоего. Пианица же рече: Милъ человече, самъ язъ вемъ яко грѣшенъ сыи и житие мое неправедно есть и небогоугодно, но бы ты помогъ ми изъбыти напасть сию и азъ богъ дастъ имамъ ся отлучити от таковаго злаго пития. Чернець же вниде в храмину бражникову зрящи великую некую кохопутину юже онъ имелъ в доме своемъ и повеле да изънесутъ сию кохопутину исъ полаты вонъ. Бражникъ же отвеща: Никакожъ возможемъ сего сътворити, тяжести ея и немощи нашей дѣля. Чернець же рече: Аще ли хощеши улучити отъ мыши изъбавление, сътвори сицево. Бражникъ же съ чады и домочадцы потягше и помале изнесоша ю во дворъ. И малу времени прошедшу, на куроглашение явися мышь прежреченная и уча рискати кохопутину и не обрящетъ. И чернець окропи ю водою святою и молитву сътвори и тако бѣса изъгнаша. Бражникъ же поиде къ образу пречистой богоматери и обетъ вдаде и боле отънюдь не пияша.

Единъ вранъ видяи гусы иже на ужески страны летети имаша ихже вопроси камо летети имъ. Сiи же отвеща де летимо въ Еюпицкы отокы. Вранъ же рекше: Азъ хощу купно съ вами летети. Онi же рече: ужескихъ странъ путь да и въ тысящу поприщ, тѣбѣ же малу сущу и невелисилну тамо достигнути невместимо. Вранъ же отвеща: Азъ есмь великъ хонкиарь, всимъ птицамъ наасарь, имамъ долетети. Гусеви же рече: Добро ти. И пролетевшимъ имъ мало поприщъ, вопрошаша и видя яко не велми борзо летить аще ли притомилъ си. Вранъ же рече: Азъ есмь великъ хинкиарь, всимъ птицамъ насарь, хощу долетети. И паки пролетевшимъ имъ сто поприщ гуси къ нему рече, зрящи и едва крылеми машуща, да не иматъ летети дале. Вранъ же паки отвеща яко прежреченное. И паки пролетеша даже и пять сотъ поприщь и еле возможетъ вранъ летети, и паки къ нему гуси приступиша молящи да не губитъ животъ свои неизъреченнои гордыни своя ради. Вранъ же паки реклъ: Азъ есмъ великои хикиарь, всимъ птицемъ государь, азъ имамъ долетети. И пролетевъшимъ имъ тысящу поприщ и достигшимъ до отокъ до Еюпецкъ и не обретоша врана и зѣло о семъ скорбиша яко погыбнулъ быхъ напрасно. И малу времени прошедшу узреша и летяща и яко крошивецъ на зѣмлю падшу, немочи великои ради. И рече вранъ: Азъ есмь воистинне великои хинкарь и насарь, достигло есть величие мое и до Еюпецкы отокы, рази есть къто отъ птиць мнѣ подобенъ. И абie коркодилъ змеи налезе на нь и изъяде. Сицево же грѣхъ смертои гордыни наказуемо да и по смерти въ адъ внидетъ.

Единъ старець фрязинъ пояша жѣну младу и лепу зѣло юже вельми учаша яко есть праведное житiе, она же паче о лепости телесней пече си, неже о хрестьянскомъ благолепii. И въ единъ отъ дней узреша сiя жена единаго уношу и возгореша си похотiю, и зѣло бысть печална, недоумея яко да сътворитъ грѣхъ любострастной, зане весьма бысть брегома отъ мужа своего. Пришедъ же балъверъ единъ и уведавъ причину горести ея реклъ: "Се есть нетрудно сътворити". И тако прииде къ сему прежреченному уноши емуже все по ряду росъсказа, онже вельми радовахуси. И постризе браду его и облече кощуннымъ образомъ в ризи женскiя, и тако прииде в домъ онаго старьца, жена же и зряща рекше къ мужу: "Оле радость намъ. Се убо есть сестрина ми съ неи же вельми бысть нам дружьба велика егда былѣ есма младѣ отроковицѣ. И старець онъ вельми возрадоваша си, зрящи яко жена его печаль отъринуша въ коеи пребывала бысть. И бысть имъ трапеза, старець же вопроша: "Что ти есть за печаль, зане гласъ имаши хрипокъ, яко девицамъ не пристало?" Уноша же рече: "Третьего дни пела есмь въ церквѣ и сицево потягнула есмь аже и до сего дни въ горле боленiе". Старець же зело и похвалиша за сицевое къ верѣ раденiе. И постелиша имъ купно и предаша си они блуду даже до утра, мужу неведущу сущу. И въсташа жена да отдастъ приказание некое рабамъ своимъ, уноше же спящу, зане вельми утомилъ си бысть от блуднаго действия. И вниде мамка и узре и спяща онъже розъметавъ си и удъ срамнои яви. Онаже поиде борзо къ мужу и рече яко видела бысть. Мужъ зѣл оскорбиша, повеле сего уношу пояти и драти и безщадно аже едва живъ пребыхъ и купно жену съ нимъ. Выкладъ повѣсти сеи есть яко же речено есть Моисееви, "Постризало да не взыдетъ на браду вашу, се бо мѣрзость есть предъ богомъ". Воистинне аще бы брадобритiя твориша, никако жъ возможемъ мужескъ полъ и женескъ розъличати, видевъ же безъ брады лице не вемы что сiе есть мужъ ли жена в мужеско одеянiе богопротивно облекъшиси. И сицево великой грѣхъ отъ сего происътещи возможетъ.

Единъ бѣсъ приимше образъ жабии сѣдеша близъ некоего пути и уношемъ мимоидущимъ рекше аще ли имѫтъ и лобъзати обратити си ему дѣвою и всяко имъ блудодеания творити. Уноши же похотию иже снѣдаеми мерзостное сiе твориша, бѣсъ же точию стать женску приимаша и блѫдъ творящимъ имъ ониже яствы пития ниже сна не вкушаша, кто суть позабыша и тако погыбнути имали бысть, и в вадъ ввергнути. И толико злаго твориша сеи бѣсъ никомуже возможно бысть и одолети, и бысть уныние во всемъ томъ крае. И единъ дровосѣкъ шедъ симъ пѫтемъ идеже бѣсъ обретахъ ся и узревъ и тако рекъ: Дровосѣче, еси мужъ неженатои, но аще ли имашь ми лобзание творити, имамъ ти женою быти якоже и салтанъ тѫръскои собѣ не иматъ. Дровосѣкъ же, ничесо не рекши, поя сию жабѫ да и съхова запазѫшно. И по малу времени бѣcъ паки рекши: Дровосече, аще ли имашь ми лобзати, хощемъ творити плотную любовь. Дровосѣкъ же онъ не отвеща ничесо. И паки бесъ къ нему рекше, зрящи яко погыбнѫти ему: Дровосѣче, пусти мя безопасно, и азъ тя сътворю боляринъ великъ. Дровосѣкъ же и въ сеи разъ ни слова не реклъ. И паки бѣсъ вопроша: Дровосѣче, в чемъ есть тобѣ нужа, все имамъ изъполнити, токмо пусти мя безопастно. Дровосѣкъ же рече: Дровосѣкъ есмь и рубление дровъ есть ми веселiе, ни плотная любовь ниже боляръство не суть ми потребни, но азъ имамъ тя нести идеже працуемъ да бысть намъ увеселение яко жаба чловечьскимъ языкъмъ глаголати иматъ. И сицево изъбавлены бысть насѣлници отъ несносънаго сѣго бѣса. Выкладъ повести сеи: плотное естество кто трудъмъ усмиряетъ, бѣcомъ победитель всѣгда си являетъ.

Глаголема, яко есть страна идеже токмо три месяца есть лѣту, а обаче зима.А зиме дни кратки зѣло, а егда взоиде солнце, абие заиде. а три месяцы темно. А живутъ в сеи странѣ люди иже нарицаеми тули, а языкъ свои, а иныхъ языкъ не розумеютъ, а никуды отъ своея страны не ходять. А ростъ имутъ малъ, а глави велици зѣло, носъ топъкъ. А тело имутъ не бело, чърмно, власы черни, а очеса невелици. А витаютъ в избѣхъ снѣжныхъ ихъже творятъ сицево: изъ снегу имутъ кырпичи и тако сложатъ избу яко печь а входъ устроятъ яко трубу. А егда зима, то снегомъ занесетъ и зѣло тепло бываетъ. А ядятъ тули медведину, и вълчину, и оленину, и бобровину, и хвостъ бобровъ и всяку пакость.А рыбу ловять крючьеми и сетями, а зверя бьютъ луками да копьями, а зелья не знаютъ. А ядятъ яко звѣри, а льна и пеньки не знаютъ. А одежа у нихъ вся кожана, а железа не знаютъ. А копья творятъ из кости, а ядятъ жиръ зверинои да рыбнои. А есть имъ обычаи срамнои: аще ли кто иматъ жену, и егда лучитъся прити страннику а с ним жена спитъ. А мужи и жонки вси имутъ одежу едину, а жонкамъ сапоги зѣло широки, а егда поидетъ изъ дома в нихъ же робятъ кладутъ и тако ходятъ семо и овамо. А зиме три месяца темно, солнца нет, а летомъ солнце не заходитъ.

Единъ блазень пошедъ в лѣсъ дрова рубитъ да и съ братие. И нападе на нь сонъ и емуже спящу братие укончи рубление и изыдоша, а не уведавъ яко единаго отъ нихъ несть. Тои же пробудивъ си и зря яко братие ушли суть, дорогу же ему не ведавшу, уча вопити да бы хто отъ братии слышитъ и възвратити си хощетъ. Братие же далече отъшедше ничесо не слышаша. И абие лешии яви ся и сего жь въпроша чесо тако вопиетъ. Сеи же рече: Хощу да бы мя услышитъ хто. Лешии же рече: Азъ де услыша, добре ли есть? Онъ же отвеща: Зѣло добрѣ Инъ же рече: истинне блазень еси, зане мя возъбудилъ еси и азъ тя имамъ собе в роботники да и на веки векъ. Но имам тя вопросити и аще будетъ ответъ добръ, хощу тя пустити безопастно да и дорогу показую. Тои же рече: Рцы вопрошание твое. Лешои убо рече: Хто се есть иже яко каша або во вси дни ядомъ есть? Блазень же отвеща: Се есть прикладъ паробкамъ. Лешии же подиви ся зело мудрому сему отвещанию и пусти и с миром да и дорогу указа.

Въ Ындиискои земли суть чюдныя звери иже нарицаеми елефанти. А ихъ жители индеискои имутъ собѣ да бръвна носитъ. И единъ хозя шедъ въ лѣсъ съ елефантъмъ. И абие преста хозѣ повиноватиси и уча ушесами прясти и гласомъ велиимъ вопити. А хозя тои уча и прутомъ ушеса стегати. А елефанъ вземъ сего и усадиша и на спину собе. А сеи и стегаша. И абие изъ кустовъ явися пардусъ страшенъ зело хотяи елефанта грызти, а осклизнувъ си на бръвнѣхъ, а тои вземъ и носемъ яко есть елефантомъ обыкновение и изъмете и собе подъ нози и уча топтати и вся истопта. И хозя рекль сицево: Истинне есмь блазень стегалъ убо быхъ иже мя отъ смерти спасе. А вземше брашно иже имеша себѣ снѣсти и отъдаша елефантосу. Сеи же елефантосъ есть яко образъ цръкви нашеи хрестьянскои иже насъ сохрани и отъ угрызения бѣсовскаго, аще и блѫдящимъ намъ возрати ны на стѣзѭ истинну, еиже подобаетъ намъ имение свое жъртвовати.

Бысть в Хърватѣхъ мужь вои именемъ Θедоръ емуже бысть жена зѣло лѣпа. И сѣму жь будущу в походѣ старьць единъ возгоревъ си похотию къ жѣнѣ тои але никако жь возможе и къ греху блудному съвратити. И учалъ мыслити яко погыбель створити сеи жѣнѣ добронравнои. И поиде къ жидовину некоему и cеи же рече да възметъ жабу иже на кладъбище обреташеся и да принесетъ семо. И тако ему створившу вземъ жидовинъ сеи плодъ некои и подасть тои жабѣ егоже сия пожра и чрезъ малое время высеревъ. И тако жидовинъ реклъ: Подаи плодъ сеи тои женѣ и да иматъ и снѣсти и тако будетъ еи на погыбель. Старець же отнесъ плодъ и пода женѣ рекши: Прости мя, бога ради, яко азъ умысли тя въвести в грехъ плотскои. Жена жь отвеща: Бог тя проститъ, и вземши плодъ и снѣде. И абе яко змии во чревѣ еи объявися. И нача пухнути яко непраздна бысть. И отъ всехъ поругание чрезъ то злѣ приимаша. И егда мужъ ея возъврати си, зѣло гневенъ бысть хотяи и убити. Жена же та уча молити да не иматъ и живота лишити, зане де нетъ вины тои на неи. Мужъ же веры еи не имыи вземши мечь свои усекъ главу ея. И тако помысли себе да не убиетъ младенца онъже вины не имыи но иматъ и взрастити и егда же узритъ кому есть лицѣмъ cходенъ и тако познае виновника и иматъ и смерти предати. И тако мечемъ рассекъ чрево женино и явиша некая жаба зѣло зловидна. Θедоръ же узрѣ яко вправдѣ несть вины женѣ его иже убилъ быхъ. И тако плакахъ си горко и поиде в манастырь и тамо вскоре умре.

Киръ, цѣсарь перскои, надъ мнозими странѣми господъсьтво имѣ И творящу же ему брань с Алеξандромъ царемъ елинскимъ, бысть сѣча зъла и одолеша персове и поплени Киръ Александра емуже хотеша животъ отъять. И Алеξандрь тако реклъ: Азъ есмь вълхвъ зѣло можнои, и аще ли отпустити имашь ми с миромъ, хощу все да си попросиши волшьбою исполнити. И Киръ рече: Добро ти, Алеξандре, хощу имелъ все в десницѣ своея. Алеξандръ же отвеща: Створю сицево. Киръ же и отпусти, Алеξандръ же вземше мечь и главу кирову сокруши и поя каруну и собе на главу възложи рекши: Имелъ еси все в десницѣ а ныне азъ поялъ есмь.

Волкъ поима еленя хотяй и снѣсти. Елень же рече яко не снѣдаемъ есть. Волкъ же вѣры симъ словесамъ не имыи зане от вѣкъ суть елени вълчьми ядомы, вопроша чесо ради такъ. Елень же отвеща: имамъ некую грамотку отъ царя лва да никъто же не хощетъ мя снѣсти. Волкъ же рече: Где сия есть? Елень же отвеща: На копытѣхъ. Волъкъ же въсхотевъ грамотку сиу зрѣти къ копытомъ наклони ся, елень же и вдари и изъбегни. Вълкъ же злѣ страждущи рече: О толико можна сия лвова грамотка есть, яко азъ аще учения книжнаго не приемъ но абие уразуме. Выкладъ басни сеи: аще кто грамотѣ не учися, зълая оному бѣда прилучися.

Некои мужъ быстъ зѣло горбатъ и сѣго ради вельми тужаху. И часто богу моляше ся и убогымъ подаваше, але никако не возможе горба сего избыти. И во единъ от день срете старьца некоего и пода сему денари яко бысть ему обычаи и старець въпроси: Чьловече, еси ли горбатъ? И мужъ сеи отвеща: Что вопрошаеши пустое, старче, аще ли не видиши, что истинно есьмь гърбатъ и сѣго ради стражду зѣло Старец же реклъ: Ни, человече, лжу речеши, зане неси горбатъ. И абие съпаде сѣму горбъ яко же и не бысть. И мужь сеи зѣло возрадова си и уча Бога благодарити и милостыню творити наипаче прежнего. И сему ж мужу бысть суседъ иже бысть кривъ и алченъ зѣло ниже малую толику отъ имениа своего не хотяяй уделити. И услыша сеи о чюде иже Богъ сътвори о гърбе чрьзъ старца и тако собѣ помысли яко за денаръ сеи мужь изъбавленъ бысть от гърба, то оку излѣчену быти и грошь довлеетъ. И поиде к старцу прежреченному и въдаде ему грошь. Старець же сеи вопроша глаголя: Еси ли горбатъ, человече? Cеи же рекль: Ни, старче, несмь горбатъ, токмо кривъ. Cтарець же отвеща: Лжу рекль еси, человече, зане еси горбатъ. И абие обретоша горбъ противъ сего яко же бысть первое мужу наизлеиши. И сицево грѣхъ алчбы наказуется в сеи жизни, в онои же огнь неугасимыи и чрьвь несытимыи.

Нѣкогда прилучися лву, лисѣ, ослу и заицу ввергнутись в нѣкую ямину, никако жь имъ возможно бысть изъ онои изыти. И по некоему врѣмени лисица рече ко льву: О льве, имамы снѣсти единого отъ насъ емуже суть ушеса длиннеиши. Заецъ же слышавъ сие ушеса прижа яко есть заицамъ обычаи, и тако къ осляти рекъ лукавое: Увы ти, друже, азъ же толико печали имамъ яко ти снѣдену быти, то лутше бы ми аще не быхъ в свѣтъ родилъ ся. Выкладъ басни сеи: Яко же апостолъ Павел рече "Аще бо быхомъ сѣбѣ розсуждали, не быхомъ осуждени были" и аще кто творитъ сицево то аще и в сеи жизни кары избѣгни, последъ смерти въ адъ вниде

Приидоша двѣ нѣкия дѣвици к цырулнику молиша его, да пуститъ има крови. Цырулникъ же къ первеишеи рече: "Повѣжь ми, дѣвица, каковымъ ти пущалцемъ пустить, дѣвическимъ али женьскимъ? Ибо аще пущу ти девическимъ а ты уже в станѣ женъскомъ то рука твоя начнеть пухнути и болѣти и боюся, егда како без руки будеши. Сего ради молю тя, правду повѣжь ми или по семъ вины на мя не полагаи". Дѣвка бѣдная нача розъмышляти бояся безъ руки быти, сказати же правду стыдится, но егда цырульникъ нача притужати, рече ему: "Пусти, милои, хотя и женскимъ - бѣсъ тя на мя съ таковымъ допросомъ наслалъ". Цырульникъ же разсмѣявси и затянулъ еи руку и пустилъ крови, по семъ же другую вопрошати тѣмъже образомъ нача, и та рече: "Пусти хотя и онымъ же пущалцем которымъ и сестрѣ пущалъ, признаваю бо ся, яко добре есть, понеже у сестры кровь чиста отворилась". Цырулникъ не попъ, но исповедью добръ, рече има: "Отселе и попу не каитеся, понеже ми всю таину сказастѣ"

Мѣмыца едина видяй вола нача смеятися глаголя: Нелѣпъ еси воле, зане имашь хвостъ кратъкъ мало же тебѣ отъ сего ползы токмо мухъ отъженутъ. Азъ же имам хвостъ долъгъ зѣло имже могу всяко имание творити. Волъ же опечаливъ си сего мѣмыциного насмеяния ради и шедшу же ему вдоль некои реци срете змия коркодила. И тако коръкодил въпроси: Что ти есть нужда, воле? Вол же отвеща: Хощу да бы мнѣ быхъ хвостъ в локоть и до земли. Крокодилъ же рече: Сие есть нетрудно сътворити, и въползе на брегъ и угрызъ оному ногы и тако сеи обрѣлъ бысть яко чаял но токмо не радость прия сего ради но смерть напрасну. Такожъ человекъ плотному естеству угождаяи царства небесного отнюдь не наследитъ.

Отъ начала векъ есть злонравiе женьское, Адамъ бо праотець нашь отълученъ бысть рая жены своея Евги прѣгрешениа ради, Давыдъ же царь постражде чрезъ Вирсавию, жену Уриину, царь же ангельскои Ендрик попра вѣру хрестьянскую и предавъ си Ахъмету токмо любострастiя своего ради.

Аще убо праведници древнiя толико много терпяху отъ женъ, имъ же господь Богъ помагаяи, колико горшее страждуть мужи махаметанскiя коимъ обычаи есть множьство женъ в дому имать света же вѣры истиннои имъ невидящимъ. Бысть во граде Бухарѣ мужь татаринъ иже поя собе жону съварливу о нихъ же глаголемо яко имеет языкъ яко бритву изощренну и на всякого чловека наскачетъ и всех злосоловитъ и на всехъ ядъ языка своего изпущаеть и въ единъ от день емуже идущу по базару узрѣ нѣкую жену иже изъ зѣмли нѣмецкои поята бысть и яко рабыни продаваема и возгореша си похотию и вдаде за нея цѣну вѣликую и привѣдѣ в домъ свои и услади ся женѣ жь его печалну будущеи. И малу врѣмени прошедшу тако рекъ мужь сеи къ жѣнѣ немецкои: Зѣло еси люба мне и азъ не хощу тя имети рабыню но хощу яко жѣну пояти в домъ свои яко богъ нашь Ахметъ намъ заповеда. И прознавъ про сiе жена пьрвая тако рекъла: Богъ вашь Ахъметъ сiе заповеда, но <...> аще ли хощешь другую жену в домъ сеи въводити, имамъ ся смертii прѣдати, но аще ли хощешь ми добре сотворити вели сiю жѣну гнати. И услыша сie рекла жѣна немчинка: Любъ еси мне и аще ли хощешь мя прогнати имамъ ся смертию казнити но аще ли хощещь ми честну жену сътворити имамъ поклонити си Ахъмету богу. И нача си бити и лицѣ ногтями драти мужъ же сеи стояша яко оселъ егожъ еллины прозывають бурдановъ ничесо жъ немогыи содеяти.

И сии же двѣ жѣнѣ зрящѣ и нѣмощна и отврати сърдци свои и въ умѣ своемъ порешиша и погубити. И прѣстани бити ся и тако рекохѫ къ немоу лукавое Узърѣлѣ есвѣ яко възлюбилъ еси на двѣ ровно и никако жь възможешь единѫ отъ насъ собѣ изъбрати и тако хощѣмъ жити коупно и наслаждати си. И сие жь слышавъ моужь сеи возрадова си и повеле ложе изъготовити и егда възлегли были сѫть, жѣни и удависте.

И тако наказуетъ ся грѣхъ любострастнои, аще ли моужь хрестьянскои сему подпаде, то не токмо тѣломъ постраждетъ, но душѫ свою вечнымъ мукамъ обрѣчѣтъ.

Бысть в некоемъ лесѣ бражници винопиици вълкъ, вепрь да вѣдмедь и во единъ отъ день имже сидящимъ купно за чашею прибеглъ заец малъ и взя отъ вълка чашу иже съ виномъ и испи и изъбегни. Бражници же сии, великого опианениа ради не могущи двинутись заица того зѣло ругаша. И паки в другыи день имъ седящимъ прибеглъ тои заець и вземше отъ вепря чашу испи и изъбегни. И рече имъ вѣдмедь: достоитъ убо намъ братие погубити сего заица иже тако творитъ непотребное. И вълкъ ему отвеща: Никакожь возможемъ сие сътворити, заиць бо есть бързъ зверь, егоже намъ винопиицомъ догнати невмѣстимо. И рече имъ вепрь: Поидемъ же къ обътекару и взявъ купоросу налиемъ в чашу вѣдмедеву вмѣсто вина. И тако сътворили. И в третии день прибеглъ заець и поялъ чашу от вѣдмедя иже с купоросомъ и избегни. И звери сии зѣло радовахуси несъносного того заица погубления ради. И заутро имъже седящимъ паки бражничащимъ прибеглъ заиць и испи вина ихъ и изблева и тако имъ рече: Сеи день худое вамъ есть вино, бо вечоръ егда испилъ вина и посца на ежа емуже щетина отъпаде. Такожъ и чловеку бързу надлежитъ быти, да избегнитъ погубления диаволова

Скажемъ же о пифице. Бысть нѣкогда пифик в некоемъ лѣсѣ, и во единъ отъ день емуже идущу по лесу идеже жителствова видѣ вѣдмедя плачуща горко и тако рекъ: Господине, зѣло чюдно мнѣ видѣти тя плачуща, зане от всѣхъ звѣреи здѣ еси силнеишии, вся жь супротивная одолети возможешь. И вѣдмедь ему рекъ: Увы мнѣ, пифиче, знамо, тои есть последнии отъ день живота моего, яко же приехалъ есть царскои диакъ. Пификъ же рече: Что есть тебѣ печаль в диацѣ томъ, господине? Въдмедь рече: Велика убо есть ми печаль, аще ли спознаетъ диакъ сеи, яко есть ми шуба многацѣнна, такоже и жонѣ моея такожь и чадома моима, и възгласитъ мя казнокрадца и хощетъ мя в темницю заключити, таможъ вѣк мои худои скончаваю. Пификъ же ничесожь отвещаяи отшедъ в страсѣ великомъ и по малому времени видѣ желву також велми плачущу и тако еи рекъ: Старицѣ, что есть печаль ти тако велика? Желва же отвеща: Что пустое въпрошаешь, то аще ли не ведашь, яко приехалъ есть царскои диакъ? Пификъ же рече: Истинно вѣмъ, того ради яко виделъ есмь тои часъ вѣдмедя плачуща горестно, иже ми поведалъ о диаке томъ. Токмо не могу разумѣти, что ти боятися оного, егда никако шубы не имашь. ( Read more... )

Бысть же нѣкогда мужъ вои зѣло храбръ иже многажды бываху в чюжихъ земляхъ и слыша яко есть въ Пранцужьскои стране мѣсто соборно идеже всякоеи премудрости земнои научаемо. И егда възратиша в домъ свои и рекъ сынови что сие слыша. И рече къ нему сынъ его: Хощу, отче, итти въ тою землю учитися. И отец опечаленъ бысть, но благослови его тако сътворити зане зѣло и любиша. И чрезъ колико летъ възратиша сынъ тои в хламидѣ неции и отьць зѣло дивяху зрящи нарядъ тои и въпроси сына: Что позналъ еси?

И сынъ отвеща: Позналъ есмь три науци логику, риторику и филозофию. И отець рекъ: Что же сии суть?

Cынъ же рече: Суть неции два чловеци единъ грязенъ другои чистои. Кои в баню итти хощет?

Отець отвеща: Вестимо грязныи, вотще бо чистому мытися.

Сынъ рече: Сие же есть логика. Внемли далее. Суть паки неции дъва чловеци, един грязенъ другои чистои. Кои в баню итти хощет?

Отець рече: Грязнои.

Сынъ же: Ино чистои.

Отець: Какъ такъ?

Cынъ отвеща: Чистои есть тотъ иже хощетъ мытися; иже мытися отнюдь не хощетъ, тои грязенъ есть; аще ли мытися не хощет, в баню такожь итти не хощетъ. Сие же реторика. Внемли паки. Суть два чловеци, единъ грязнои, другои чистои. Кои в баню итти хощетъ?

Отець рече: Богъ вѣсть.

Сынъ же: И сие есть филозофиа, иже отъ всихъ наукъ славнеиша.

Отець же рекъ: Неправду рекъ, есть бо иная наука, гораздо славнеиша, и тако рекши совлекъ съ оного хламиду и учалъ и сещи жестоко глаголя: Сие есть ти наука, супротивъ пранцюжьских славнеиша в нихъ же нѣсть хрестьянскому чловеку смысла.

Бысть нѣкогда во граде Константине моужь брадатъ зѣло и велми ученъ. Онже сколь власъ в браде име столь языкъ розумети и ψати моглъ есть: и еллиновъ и латыновъ и словенъ многая наречия и литвиновъ такожъ и поганыхъ татаръ, индиевъ и хиновъ и жидовския писмена и черты и рѣзы коиж праотци наши резахуть прежь прсв Кирилла и Меθодiя. И въ единъ день обуя оного мужа гордыня зѣло вѣлика онже измысли възставити языкъ единъ по всеи зѣмли якож бысть во время Адамово и прежь построениа башни Вавилонстеи егда разгневахъси господь богъ нашь на чловекъ ихже рассеявъ по лицѣ зѣмли. И приидежъ мужъ прежьреченной ко василевсу византийстему и емужъ тако рекъ: О владыко преславныи! Яко есть дръжава твоя велика зѣло, языкъ же множьство в неи есть и еже во единой стране рекомо никакожъ возможно в инѣхъ странахъ разумети. Ащеж бы языкъ единъ яко во время Адамово, процвела дръжава твоя и многая иная страны присоединилъ ты и сталъ властелинъ мира. И василевсъ тако рекъ: Прелесны суть словеса твои, чловече, але мыслимо ли сие дело есть, единому языку по всей зѣмли быти? Имали бо были праотци наши языкъ тотъ, но егожъ утратили суть гордыни своея ради чрезъ столпа Вавилонского попрание. ( Read more... )